"Формула любви" , вырезанное цензурой.
Барская усадьба жила своей обычной, неторопливой и истомленной июльским зноем жизнью, пока привычный порядок не рухнул под натиском внезапной и совершенно скандальной страсти. Началось всё в людской, где старый ключница Агафья Павловна, перебирая сушеные травы для целебных настоек, мимоходом обронила новость, в мгновение ока взбудоражившую всю дворовую вольницу.
— Вот недавно у графини Натальи Филипповны повар Федька влюбился, — шепнула она горничной Дуняше, смахивая пот со лба.
Та лишь лениво повела плечом, даже не оторвавшись от починки кружевного фартука:
— Батюшки-святы. Да разве это новость? Крепостные чай тоже люди. Пока не продали, пусть себе влюбляются. Мало ли у нас тут сердечных драм за амбаром разыгрывается.
— Так он не просто так влюбился, — зловеще понизила голос Агафья Павловна, оглядываясь на приоткрытую дверь. — А на западный манёр. В кучера Дормидонта.
По усадьбе будто пронесся холодный сквозной ветер. Дуняша уронила иголку, а проходящий мимо дворовый мальчишка замер с ушатом воды наперевес.
— Царица-заступница! Да у нас отродясь такого не было, — всплеснула руками Дуняша, хватаясь за сердце. — Выпороли?
— Пороли, в болото с лягушками сажали, — с мрачным удовлетворением отозвалась ключница. — На конюшне порку трижды устраивали, в цепи на целые сутки заковывали. Ничего не помогает! Хоть кол на голове теши, глаза горят, отступаться не желают. Пришлось барыне грех с глаз долой убирать. На Запад отправили.
— Как это на Запад? — изумленно переспросила горничная, забыв про работу. — На каторгу, в рудники сибирские?
— Какая Сибирь, глупая! На войну с Пруссией. Время-то какое мятежное, государевы полки по всей Европе шастают, прусского короля усмиряют. Вот Федьку с глаз долой и спровадили, с рекрутами под барабанный бой. А Наталья Филипповна горевать не стала — себе нового повара выписала. Из самой Италии. Молодой, красивый, с черными усиками, в бархатном камзоле, по-французски бормочет, макароны эти свои длинные крутит так, что у барского приказчика слюнки текут.
Дуняша с трепетом приоткрыла рот, предвкушая развязку:
— И что же? Неужто устоял итальянский сокол перед нашими порядками?
— И что ты думаешь? — торжествующе заключила Агафья Павловна, тяжело вздыхая и крестясь углу кабинета. — Теперь кучера Дормидонта в болото засовывают. Что-то у них там неладно... То ли иноземец нравов наших диких не понял, то ли заморская зараза в усадьбе и вовсе неискоренима. Сидит теперь Дормидонт по колено в тине, квакушек пугает, а барыня из-за итальянца ночами серебряные ложки пересчитывает.
Было ли это в сценарии или чистой воды выдумка дворовых сплетников — бог весть, но история вышла на славу, в самую точку
Барская усадьба жила своей обычной, неторопливой и истомленной июльским зноем жизнью, пока привычный порядок не рухнул под натиском внезапной и совершенно скандальной страсти. Началось всё в людской, где старый ключница Агафья Павловна, перебирая сушеные травы для целебных настоек, мимоходом обронила новость, в мгновение ока взбудоражившую всю дворовую вольницу.
— Вот недавно у графини Натальи Филипповны повар Федька влюбился, — шепнула она горничной Дуняше, смахивая пот со лба.
Та лишь лениво повела плечом, даже не оторвавшись от починки кружевного фартука:
— Батюшки-святы. Да разве это новость? Крепостные чай тоже люди. Пока не продали, пусть себе влюбляются. Мало ли у нас тут сердечных драм за амбаром разыгрывается.
— Так он не просто так влюбился, — зловеще понизила голос Агафья Павловна, оглядываясь на приоткрытую дверь. — А на западный манёр. В кучера Дормидонта.
По усадьбе будто пронесся холодный сквозной ветер. Дуняша уронила иголку, а проходящий мимо дворовый мальчишка замер с ушатом воды наперевес.
— Царица-заступница! Да у нас отродясь такого не было, — всплеснула руками Дуняша, хватаясь за сердце. — Выпороли?
— Пороли, в болото с лягушками сажали, — с мрачным удовлетворением отозвалась ключница. — На конюшне порку трижды устраивали, в цепи на целые сутки заковывали. Ничего не помогает! Хоть кол на голове теши, глаза горят, отступаться не желают. Пришлось барыне грех с глаз долой убирать. На Запад отправили.
— Как это на Запад? — изумленно переспросила горничная, забыв про работу. — На каторгу, в рудники сибирские?
— Какая Сибирь, глупая! На войну с Пруссией. Время-то какое мятежное, государевы полки по всей Европе шастают, прусского короля усмиряют. Вот Федьку с глаз долой и спровадили, с рекрутами под барабанный бой. А Наталья Филипповна горевать не стала — себе нового повара выписала. Из самой Италии. Молодой, красивый, с черными усиками, в бархатном камзоле, по-французски бормочет, макароны эти свои длинные крутит так, что у барского приказчика слюнки текут.
Дуняша с трепетом приоткрыла рот, предвкушая развязку:
— И что же? Неужто устоял итальянский сокол перед нашими порядками?
— И что ты думаешь? — торжествующе заключила Агафья Павловна, тяжело вздыхая и крестясь углу кабинета. — Теперь кучера Дормидонта в болото засовывают. Что-то у них там неладно... То ли иноземец нравов наших диких не понял, то ли заморская зараза в усадьбе и вовсе неискоренима. Сидит теперь Дормидонт по колено в тине, квакушек пугает, а барыня из-за итальянца ночами серебряные ложки пересчитывает.
Было ли это в сценарии или чистой воды выдумка дворовых сплетников — бог весть, но история вышла на славу, в самую точку