Тема навеяна совершенно случайно, одним человеком. Собственно, как навеяна... он был у меня и на старом форуме, но пропал вместе с ним. Сегодня еле отыскал. Хорошо, что я его таскал с собой по всем форумам. Рассказ очень близкий к биографии и личности героя. Но написан не мной, увы. Я так не умею. Поиски автора результата не дали. Привожу текст в оригинале. Не дополнял, не сокращал, не исправлял.
"У аргентинца Эрнесто Гевары отношения с деньгами не сложились генетически. Его папа, тоже Эрнесто, постоянно ввязывался в какие-то аферы, закономерно прогорал и затем красноречиво сетовал на то, что мир несправедлив, а честным и порядочным людям никогда не преуспеть. Ну, мы все таких людей знаем. Мы и сами такие.
Эрнесто-младший рано столкнулся с несправедливостью. На каникулах он подрядился убрать урожай у соседа-фермера, но через несколько дней парнишку скрутила астма. Фермер, сославшись на то, что работа не сделана, выплатил будущему команданте лишь половину обещанного, чем привел того в ярость. Кроха-сын прибежал домой с криком: «Да что он себе позволяет! Пойдем набьем ему морду!»
То есть – с юных лет проявлял революционное правосознание. Фермер, выступающий в роли нанимателя, формально был прав и даже проявил милосердие к больному парнишке – мог совсем ничего не платить, а заплатил половину. По сути же фермер – это реакционный элемент, трутень, который сам не работает, а нанимает других, да еще сэкономить норовит. А ведь мальчик рассчитывал на эти деньги.
От одного эксплуататора – к несправедливо устроенному обществу. Родители Гевары, когда он был еще младенцем, закаляли мальчика примерно так, как это показано в фильме «Семнадцать мгновений весны» - с ветерком. Войдя в сознательный возраст, будущий вождь кубинского народа оказался астматиком (в мать) и решительно сократил количество водных процедур, так что однокашники – в шутку, разумеется – прозвали его «Свиньей». Возможно, общая небрежность в одежде (нечищеные ботинки из разных пар, давно нестиранная рубашка, одной полой заправленная под брючный ремень, другой – реющая по ветру) тоже сказалась. Уже позднее Гевара сообразил сделать из этого фишку – и до конца жизни проходил не слишком ухоженным, посмеиваясь над своими друзьями-кубинцами, которые «чуть что – бегут мыться».
Велик соблазн вывести всю последующую биографию Гевары из его болезни. Например, таким образом – от приступов астмы Гевара лечился адреналином. А что дает больше адреналина, чем революционная деятельность?
Замечательно, только вот не все астматики, накачавшись адреналином, ищут смерти в чужих горах. Первый пришедший на ум пример – актер Михаил Пуговкин. Страдал тем же заболеванием, но не афишировал этого, дожил до преклонных лет, был добрым человеком.
Гевара был, скорее, нетипичным астматиком. Обычные астматики боятся грязи и сырого климата, с осторожностью выбирают себе еду – вдруг да нарвешься на аллерген. Гевара грязи не боялся, есть мог десять часов подряд – «впрок» (что роднит его с принцессой Дианой), до конца жизни курил сигары и спал где придется. Он действительно себя не щадил до такой степени, что возникает вопрос: за что он так себя ненавидел?
Конечно, можно спросить по-другому: за что он так самозабвенно любил всех остальных? Но к любви мы еще вернемся.
Пока к вопросу об астме. Определившись вроде бы с призванием, потомственный астматик Эрнесто Гевара не без труда поступает на медицинский факультет столичного университета. Специализируется на аллергии. Выбор понятен: астма – болезнь аллергическая, лечится плохо, есть шанс облегчить жизнь себе, маме, многим другим. Однако, закончив университет (опять же не без труда), Гевара сообщает родным о своем решении: аллергия – болезнь богатых, бедняки о ней не знают, эрго – я не хочу тратить время на лечение богатых, я буду помогать бедным каким-то иным способом. Поеду в лепрозорий к прокаженным. Ах! – и невеста Чинчина упала в обморок. Ей в лепрозорий не хотелось.
Возможно, на то и был расчет, поскольку до лепрозория Гевара не доехал. Вынырнул он уже в Гватемале.
В демократических странах Латинской Америки есть хорошая традиция – если к тебе в страну приехали политические беженцы из соседнего государства, их ни в коем случае нельзя выдавать на родину, их нужно одеть, обуть, накормить и быть с ними ласковыми. Ильда Гадеа, не то китаянка, не то индианка, была беженкой из Перу, что позволило ей получать от правительства Гватемалы пособие, которого хватало на безбедную жизнь и аренду квартиры в непосредственной близости от президентского дворца. Да еще оставалось на помощь другим обездоленным. Одним из таких обездоленных и был наш герой – по обыкновению, в нейлоновой рубашке невнятной окраски, разношенных ботинках и мятых брюках, он явился в Гватемалу, где только что произошла революция (кажется, 730-я в истории страны), чтобы чем-то пригодиться. Но не пригодился, увы, ничем – в министерстве здравоохранения ему сказали, что диплом Буэнос-Айреса здесь не считается документом, позволяющим незамедлительно начать врачебную практику. Что поделать, врачей хватало без него – и местных, и приезжих, и куда более опытных.
Само собой вышло так, что Гевара угнездился на содержании Ильды Гадеа – дабы прокормить его, она заложила в ломбард свои украшения, не Бог весть какие, впрочем. Они читали Маркса, Сартра и много других умных книг. Гевара пытался пристрастить Ильду к мате, которое заваривал сам – но не смог. Зато благодаря связи с Ильдой он попал в тусовку профессиональных революционеров и даже начал делать что-то вроде карьеры – но тут произошла очередная революция, демократа Арбенса скинули, повеяло зловонным дыханием диктатуры. Ильду какое-то время подержали в застенках, вымогая взятку за освобождение – деньгами либо натурой. Денег она платить не хотела (хотя деньги были). Выручило личное вмешательство нового президента, который хорошо знал гордую перуанскую сеньориту. Да и за Геварой, несмотря на его крохотный революционный стаж и ничтожный общественный вес, приезжал непосредственно посол Аргентины. Вот тут опять пунктик – необычайно везет революционерам с кругом знакомств. Казалось бы, непримиримые враги существующего строя, они ничего общего иметь не должны с угнетателями, тиранами и сатрапами. Казалось бы, революционная деятельность с того и начинается, что сжигаются все мосты между миром богатых и миром бедных, миром злых и миром праведных… Или нет?
В Мексике, куда из Гватемалы перебрались аргентинец Гевара и перуанка Гадеа, они познакомились с кубинцами Кастро. Фидель Кастро зауважал Гевару сразу. Он счел его умником. Сам-то Фидель брал скорее харизмой. Женщины всегда угадывают харизму, даже через холщовые штаны. На Кубе Фиделя звали, совсем как Сталлоне в юности, «жеребцом». А что Гевара? К тому времени он уже приобрел прозвище «Че». «Че» - это мусорное словечко из его собственного лексикона, ничего не обозначавшее. Типа «эй» или «***». Хорошо знавшие Гевару люди говорили, что матом он пользовался через слово, так что «Гевара, ***!» будет самым точным переводом. Вот этот Гевара, ***, попробовал уже к моменту встречи с братьями Кастро себя в качестве журналиста, уличного фотографа, археолога, книгоноши и продавца, и везде его ждал облом, везде как-то не складывалось, везде находились злые люди, норовившие надуть Гевару, нажиться на эмигрантском горбу, обидеть гения.
1 января 1959 года завершается рокировка – диктатор Батиста бежит в Доминиканскую Республику, «бородачи» (барбудос) Кастро входят в Гавану. Подогретая СМИ толпа встречает их восторженным ревом. Че Гевара не принимает участия в параде. Он – иностранец. Кубинцы могут неправильно понять. Специально для него пишется поправка в Конституцию, согласно которой «гражданином Кубы может стать человек, принимавший участие в Революции, имевший звание не ниже команданте и пробывший в этом звании не менее года». Наложили квадратик на местность – оказалось, что всем этим критериям отвечает наш герой. Поневоле вспомнишь, как нынче проводятся инвестиционные конкурсы.
А пока суд да дело с гражданством, чужестранец Гевара командует ревтрибуналом в крепости Ла Кабанья, комендантом которой назначен. О том, как именно революция будет судить своих врагов, Че Гевара много думал еще в лесах Сьерра-Маэстры (о чем он не думал-то?) Вот его кредо: «Для того, чтобы поставить человека к стенке, совсем не нужно юридическое подтверждение его вины. Это архаичные, буржуазные понятия. У нас революция! И революционер должен стать холодной машиной смерти, руководствующейся чистой ненавистью». Слово с делом не расходилось – расстреливал Гевара без суда и следствия десятками и сотнями. Поставить на такое дело кубинца было бы опрометчиво.
Для нас, советских, Че Гевара в семидесятые-восьмидесятые был кинозвездой. Фирмачом. Стилягой с автоматом. Экзотика, испанский язык, беретка с Хосе Марти… А убрать все это – и на тебе, козлобородый Феликс Эдмундович. И лексика, и мысли, и кашель, и всепоглощающая любовь к людям, которая выражается в биотоннах расстрельного материала – чем больше любишь человечество, тем больше расстреливаешь конкретных жалких людишек. И ничего нового, кроме языка – все эти нинья, сьемпре, команданте – на деле до боли знакомые «Пятилетку в четыре года», «Чистые руки, горячее сердце, холодная голова», «Кадры решают все», «Интеллигенция это говно нации».
Конечно, темперамент иной. Гевара не выносил споров, полемики, моментально вскипал: «Ну какой же ты подонок! Ну ты и дерьмо! Расстрелять тебя мало!»
Счастье народное… Да, боролся за счастье. Когда министры-ревизионисты первого революционного правительства принесли Кастро план реформ, рассчитанный на десять лет, Гевара закатил истерику: "На десять лет? Невозможно, Фидель! Мы не успеем. Они умрут, Фидель! Поверь мне, что все они умрут. Пойми, я медик и разбираюсь в этом. Из истощенных детей Сьерра-Маэстры не останется ни одного!" План завернули и скурили, авторов – выкурили в Майами.
Врачом, кстати, Гевара был паршивым – об этом говорят бойцы его отряда. А сам он вспоминает в мемуарах, что всем ставил один диагноз – истощение, и выписывал один рецепт – больше кушать. Разве что зубы рвал без диагноза и без наркоза, с веселым матерком в качестве анестезии…
Вот так же, без анестезии и с матерком, Че «оздоравливал» экономику Кубы. В короткие сроки он расправился с банковской сферой, промышленностью и сельским хозяйством и принялся за внешнеполитические сношения по всему миру. Во время сношений случались курьезы: в Китае от вида Мао с Геварой случился припадок астмы. Мао и Ганди были его кумирами с детства. Польщенный Мао распорядился закупать у Кубы сахар, но оружия не дал. Достаточно холодно принимали Гевару в Японии, Югославии, Алжире, ГДР и Египте… И только Хрущев раскрыл ему свои объятия – с целью, как сам потом говорил, «подпустить американцам ежа в штаны». То есть – поставить на Кубе наши ракеты. Взамен мы согласились покупать у Кубы сахар по цене, вдвое превышавшей разумную. Надо же было Фиделю и Че Геваре как-то компенсировать убытки (забавная история, кстати: после того, как Куба избавилась от всевластия американских монополий, ей стало не на что жить).
Последовал карибский кризис и шахматный размен: мы убрали с Кубы свои ракеты, американцы убрали свои – из Италии и Турции. Че Гевара почувствовал себя одураченным. Он-то считал, что Советский Союз просто обязан не иметь никаких иных интересов, кроме поддержки социалистических режимов по всему миру. Он об этом много раз говорил и гневно упрекал нашу страну в том, что она «наживается» на странах третьего мира, ПРОДАВАЯ им оружие и оборудование вместо того, чтобы ДАРИТЬ. Такое простое соображение, что СССР недавно закончил тяжелейшую в истории войну с Германией, что целое дееспособное поколение уничтожено, что страна лежит в руинах – этого борца за мировое народное счастье никогда не останавливало.
После очередного турне, в ходе которого Че Гевара сделал ряд публичных заявлений о нехорошей советской алчности, в Гаване его встретили без почестей и объявлений в газетах. Состоялась знаменитая «беседа с Фиделем», длившаяся сорок часов (до такого, пожалуй, и Чавесу далеко), после чего Че Гевара уехал «рубить тростник». Как выяснилось значительно позднее, тростник он рубил на Конго, позднее – в Боливии, а потом тростник дал ему сдачи.
Если называть вещи своими именами, Куба, Остров Свободы, в шестидесятые годы стала рассадником международного терроризма, спонсируемого Советским Союзом, Китаем и, возможно, некоторыми странами западного лагеря. Кубинские военные действовали в вооруженных конфликтах по всему миру – в Африке, Индокитае, Южной и Центральной Америке. В одной только Анголе в разное время побывало около 300 тысяч кубинских солдат, единовременно – до 50 тысяч солдат, 1500 танков, 150 самолетов и вертолетов. Че Гевару отправили в Конго – вряд ли в качестве поощрения. Страна считалась тяжелой на подъем. Довольно скоро команданте понял, почему. Местный вождь революции не вылезал из борделей, а воины, доставшиеся Геваре, не шли в бой, пока местный колдун не угощал их специальным отваром. Стреляя, бойцы Гевары закрывали оба глаза, а когда стреляли в них – бросали оружие на землю и принимались танцевать.
В принципе, можно было попробовать взять на дрессировку орангутанов… Но Гевара счел такое положение вещей унизительным и добился перевода в Боливию. Почему туда – потому что Боливия, сама по себе тихая и забитая страна, граничила с пятью другими, в том числе – с родной Аргентиной. Поднять восстание в самой Аргентине Че пробовал (уже будучи Че), но его подняли на смех. Аргентинцы вообще насмешливы. Так что действовали по плану Б: в Боливии база, оттуда вылазки, далее два, пять и сто Вьетнамов на территории Южной Америки – и вот гибнут и рушатся Соединенные Штаты в пламени мировой революции! Смерть мастеровщине! Умер проклятый метельщик!
Эх, не дожил Че до 11 сентября 2001 года – счастливее человека не было бы на свете… "
Обсуждения темой не предусмотрены. Комментарии в рамках допускаются.
"У аргентинца Эрнесто Гевары отношения с деньгами не сложились генетически. Его папа, тоже Эрнесто, постоянно ввязывался в какие-то аферы, закономерно прогорал и затем красноречиво сетовал на то, что мир несправедлив, а честным и порядочным людям никогда не преуспеть. Ну, мы все таких людей знаем. Мы и сами такие.
Эрнесто-младший рано столкнулся с несправедливостью. На каникулах он подрядился убрать урожай у соседа-фермера, но через несколько дней парнишку скрутила астма. Фермер, сославшись на то, что работа не сделана, выплатил будущему команданте лишь половину обещанного, чем привел того в ярость. Кроха-сын прибежал домой с криком: «Да что он себе позволяет! Пойдем набьем ему морду!»
То есть – с юных лет проявлял революционное правосознание. Фермер, выступающий в роли нанимателя, формально был прав и даже проявил милосердие к больному парнишке – мог совсем ничего не платить, а заплатил половину. По сути же фермер – это реакционный элемент, трутень, который сам не работает, а нанимает других, да еще сэкономить норовит. А ведь мальчик рассчитывал на эти деньги.
От одного эксплуататора – к несправедливо устроенному обществу. Родители Гевары, когда он был еще младенцем, закаляли мальчика примерно так, как это показано в фильме «Семнадцать мгновений весны» - с ветерком. Войдя в сознательный возраст, будущий вождь кубинского народа оказался астматиком (в мать) и решительно сократил количество водных процедур, так что однокашники – в шутку, разумеется – прозвали его «Свиньей». Возможно, общая небрежность в одежде (нечищеные ботинки из разных пар, давно нестиранная рубашка, одной полой заправленная под брючный ремень, другой – реющая по ветру) тоже сказалась. Уже позднее Гевара сообразил сделать из этого фишку – и до конца жизни проходил не слишком ухоженным, посмеиваясь над своими друзьями-кубинцами, которые «чуть что – бегут мыться».
Велик соблазн вывести всю последующую биографию Гевары из его болезни. Например, таким образом – от приступов астмы Гевара лечился адреналином. А что дает больше адреналина, чем революционная деятельность?
Замечательно, только вот не все астматики, накачавшись адреналином, ищут смерти в чужих горах. Первый пришедший на ум пример – актер Михаил Пуговкин. Страдал тем же заболеванием, но не афишировал этого, дожил до преклонных лет, был добрым человеком.
Гевара был, скорее, нетипичным астматиком. Обычные астматики боятся грязи и сырого климата, с осторожностью выбирают себе еду – вдруг да нарвешься на аллерген. Гевара грязи не боялся, есть мог десять часов подряд – «впрок» (что роднит его с принцессой Дианой), до конца жизни курил сигары и спал где придется. Он действительно себя не щадил до такой степени, что возникает вопрос: за что он так себя ненавидел?
Конечно, можно спросить по-другому: за что он так самозабвенно любил всех остальных? Но к любви мы еще вернемся.
Пока к вопросу об астме. Определившись вроде бы с призванием, потомственный астматик Эрнесто Гевара не без труда поступает на медицинский факультет столичного университета. Специализируется на аллергии. Выбор понятен: астма – болезнь аллергическая, лечится плохо, есть шанс облегчить жизнь себе, маме, многим другим. Однако, закончив университет (опять же не без труда), Гевара сообщает родным о своем решении: аллергия – болезнь богатых, бедняки о ней не знают, эрго – я не хочу тратить время на лечение богатых, я буду помогать бедным каким-то иным способом. Поеду в лепрозорий к прокаженным. Ах! – и невеста Чинчина упала в обморок. Ей в лепрозорий не хотелось.
Возможно, на то и был расчет, поскольку до лепрозория Гевара не доехал. Вынырнул он уже в Гватемале.
В демократических странах Латинской Америки есть хорошая традиция – если к тебе в страну приехали политические беженцы из соседнего государства, их ни в коем случае нельзя выдавать на родину, их нужно одеть, обуть, накормить и быть с ними ласковыми. Ильда Гадеа, не то китаянка, не то индианка, была беженкой из Перу, что позволило ей получать от правительства Гватемалы пособие, которого хватало на безбедную жизнь и аренду квартиры в непосредственной близости от президентского дворца. Да еще оставалось на помощь другим обездоленным. Одним из таких обездоленных и был наш герой – по обыкновению, в нейлоновой рубашке невнятной окраски, разношенных ботинках и мятых брюках, он явился в Гватемалу, где только что произошла революция (кажется, 730-я в истории страны), чтобы чем-то пригодиться. Но не пригодился, увы, ничем – в министерстве здравоохранения ему сказали, что диплом Буэнос-Айреса здесь не считается документом, позволяющим незамедлительно начать врачебную практику. Что поделать, врачей хватало без него – и местных, и приезжих, и куда более опытных.
Само собой вышло так, что Гевара угнездился на содержании Ильды Гадеа – дабы прокормить его, она заложила в ломбард свои украшения, не Бог весть какие, впрочем. Они читали Маркса, Сартра и много других умных книг. Гевара пытался пристрастить Ильду к мате, которое заваривал сам – но не смог. Зато благодаря связи с Ильдой он попал в тусовку профессиональных революционеров и даже начал делать что-то вроде карьеры – но тут произошла очередная революция, демократа Арбенса скинули, повеяло зловонным дыханием диктатуры. Ильду какое-то время подержали в застенках, вымогая взятку за освобождение – деньгами либо натурой. Денег она платить не хотела (хотя деньги были). Выручило личное вмешательство нового президента, который хорошо знал гордую перуанскую сеньориту. Да и за Геварой, несмотря на его крохотный революционный стаж и ничтожный общественный вес, приезжал непосредственно посол Аргентины. Вот тут опять пунктик – необычайно везет революционерам с кругом знакомств. Казалось бы, непримиримые враги существующего строя, они ничего общего иметь не должны с угнетателями, тиранами и сатрапами. Казалось бы, революционная деятельность с того и начинается, что сжигаются все мосты между миром богатых и миром бедных, миром злых и миром праведных… Или нет?
В Мексике, куда из Гватемалы перебрались аргентинец Гевара и перуанка Гадеа, они познакомились с кубинцами Кастро. Фидель Кастро зауважал Гевару сразу. Он счел его умником. Сам-то Фидель брал скорее харизмой. Женщины всегда угадывают харизму, даже через холщовые штаны. На Кубе Фиделя звали, совсем как Сталлоне в юности, «жеребцом». А что Гевара? К тому времени он уже приобрел прозвище «Че». «Че» - это мусорное словечко из его собственного лексикона, ничего не обозначавшее. Типа «эй» или «***». Хорошо знавшие Гевару люди говорили, что матом он пользовался через слово, так что «Гевара, ***!» будет самым точным переводом. Вот этот Гевара, ***, попробовал уже к моменту встречи с братьями Кастро себя в качестве журналиста, уличного фотографа, археолога, книгоноши и продавца, и везде его ждал облом, везде как-то не складывалось, везде находились злые люди, норовившие надуть Гевару, нажиться на эмигрантском горбу, обидеть гения.
1 января 1959 года завершается рокировка – диктатор Батиста бежит в Доминиканскую Республику, «бородачи» (барбудос) Кастро входят в Гавану. Подогретая СМИ толпа встречает их восторженным ревом. Че Гевара не принимает участия в параде. Он – иностранец. Кубинцы могут неправильно понять. Специально для него пишется поправка в Конституцию, согласно которой «гражданином Кубы может стать человек, принимавший участие в Революции, имевший звание не ниже команданте и пробывший в этом звании не менее года». Наложили квадратик на местность – оказалось, что всем этим критериям отвечает наш герой. Поневоле вспомнишь, как нынче проводятся инвестиционные конкурсы.
А пока суд да дело с гражданством, чужестранец Гевара командует ревтрибуналом в крепости Ла Кабанья, комендантом которой назначен. О том, как именно революция будет судить своих врагов, Че Гевара много думал еще в лесах Сьерра-Маэстры (о чем он не думал-то?) Вот его кредо: «Для того, чтобы поставить человека к стенке, совсем не нужно юридическое подтверждение его вины. Это архаичные, буржуазные понятия. У нас революция! И революционер должен стать холодной машиной смерти, руководствующейся чистой ненавистью». Слово с делом не расходилось – расстреливал Гевара без суда и следствия десятками и сотнями. Поставить на такое дело кубинца было бы опрометчиво.
Для нас, советских, Че Гевара в семидесятые-восьмидесятые был кинозвездой. Фирмачом. Стилягой с автоматом. Экзотика, испанский язык, беретка с Хосе Марти… А убрать все это – и на тебе, козлобородый Феликс Эдмундович. И лексика, и мысли, и кашель, и всепоглощающая любовь к людям, которая выражается в биотоннах расстрельного материала – чем больше любишь человечество, тем больше расстреливаешь конкретных жалких людишек. И ничего нового, кроме языка – все эти нинья, сьемпре, команданте – на деле до боли знакомые «Пятилетку в четыре года», «Чистые руки, горячее сердце, холодная голова», «Кадры решают все», «Интеллигенция это говно нации».
Конечно, темперамент иной. Гевара не выносил споров, полемики, моментально вскипал: «Ну какой же ты подонок! Ну ты и дерьмо! Расстрелять тебя мало!»
Счастье народное… Да, боролся за счастье. Когда министры-ревизионисты первого революционного правительства принесли Кастро план реформ, рассчитанный на десять лет, Гевара закатил истерику: "На десять лет? Невозможно, Фидель! Мы не успеем. Они умрут, Фидель! Поверь мне, что все они умрут. Пойми, я медик и разбираюсь в этом. Из истощенных детей Сьерра-Маэстры не останется ни одного!" План завернули и скурили, авторов – выкурили в Майами.
Врачом, кстати, Гевара был паршивым – об этом говорят бойцы его отряда. А сам он вспоминает в мемуарах, что всем ставил один диагноз – истощение, и выписывал один рецепт – больше кушать. Разве что зубы рвал без диагноза и без наркоза, с веселым матерком в качестве анестезии…
Вот так же, без анестезии и с матерком, Че «оздоравливал» экономику Кубы. В короткие сроки он расправился с банковской сферой, промышленностью и сельским хозяйством и принялся за внешнеполитические сношения по всему миру. Во время сношений случались курьезы: в Китае от вида Мао с Геварой случился припадок астмы. Мао и Ганди были его кумирами с детства. Польщенный Мао распорядился закупать у Кубы сахар, но оружия не дал. Достаточно холодно принимали Гевару в Японии, Югославии, Алжире, ГДР и Египте… И только Хрущев раскрыл ему свои объятия – с целью, как сам потом говорил, «подпустить американцам ежа в штаны». То есть – поставить на Кубе наши ракеты. Взамен мы согласились покупать у Кубы сахар по цене, вдвое превышавшей разумную. Надо же было Фиделю и Че Геваре как-то компенсировать убытки (забавная история, кстати: после того, как Куба избавилась от всевластия американских монополий, ей стало не на что жить).
Последовал карибский кризис и шахматный размен: мы убрали с Кубы свои ракеты, американцы убрали свои – из Италии и Турции. Че Гевара почувствовал себя одураченным. Он-то считал, что Советский Союз просто обязан не иметь никаких иных интересов, кроме поддержки социалистических режимов по всему миру. Он об этом много раз говорил и гневно упрекал нашу страну в том, что она «наживается» на странах третьего мира, ПРОДАВАЯ им оружие и оборудование вместо того, чтобы ДАРИТЬ. Такое простое соображение, что СССР недавно закончил тяжелейшую в истории войну с Германией, что целое дееспособное поколение уничтожено, что страна лежит в руинах – этого борца за мировое народное счастье никогда не останавливало.
После очередного турне, в ходе которого Че Гевара сделал ряд публичных заявлений о нехорошей советской алчности, в Гаване его встретили без почестей и объявлений в газетах. Состоялась знаменитая «беседа с Фиделем», длившаяся сорок часов (до такого, пожалуй, и Чавесу далеко), после чего Че Гевара уехал «рубить тростник». Как выяснилось значительно позднее, тростник он рубил на Конго, позднее – в Боливии, а потом тростник дал ему сдачи.
Если называть вещи своими именами, Куба, Остров Свободы, в шестидесятые годы стала рассадником международного терроризма, спонсируемого Советским Союзом, Китаем и, возможно, некоторыми странами западного лагеря. Кубинские военные действовали в вооруженных конфликтах по всему миру – в Африке, Индокитае, Южной и Центральной Америке. В одной только Анголе в разное время побывало около 300 тысяч кубинских солдат, единовременно – до 50 тысяч солдат, 1500 танков, 150 самолетов и вертолетов. Че Гевару отправили в Конго – вряд ли в качестве поощрения. Страна считалась тяжелой на подъем. Довольно скоро команданте понял, почему. Местный вождь революции не вылезал из борделей, а воины, доставшиеся Геваре, не шли в бой, пока местный колдун не угощал их специальным отваром. Стреляя, бойцы Гевары закрывали оба глаза, а когда стреляли в них – бросали оружие на землю и принимались танцевать.
В принципе, можно было попробовать взять на дрессировку орангутанов… Но Гевара счел такое положение вещей унизительным и добился перевода в Боливию. Почему туда – потому что Боливия, сама по себе тихая и забитая страна, граничила с пятью другими, в том числе – с родной Аргентиной. Поднять восстание в самой Аргентине Че пробовал (уже будучи Че), но его подняли на смех. Аргентинцы вообще насмешливы. Так что действовали по плану Б: в Боливии база, оттуда вылазки, далее два, пять и сто Вьетнамов на территории Южной Америки – и вот гибнут и рушатся Соединенные Штаты в пламени мировой революции! Смерть мастеровщине! Умер проклятый метельщик!
Эх, не дожил Че до 11 сентября 2001 года – счастливее человека не было бы на свете… "
Обсуждения темой не предусмотрены. Комментарии в рамках допускаются.
