Zenitus
- 23:29
- Регистрация
- Дек 12, 2024
- Сообщения
- 3,305
- Репутация
- 42
- Реакции
- 5,317
- Уровень
- 5
- Адрес
- Одесса
- Пол
- Мужской
История о том, как молодая девушка, которая с детства обладала особыми способностями - могла видеть духов и не только это, помогла пришедшей из духовного мира душе 30-летней женщины, недавно умершей от рака. Помогла тем, что исполнила её просьбу...
"Самой первой у меня появилась молодая женщина, которая сразу же мне чем-то понравилась. Она была очень грустной, и я почувствовала, что где-то глубоко в её душе «кровоточит» незаживающая рана, которая не даёт ей спокойно уйти. Незнакомка впервые появилась, когда я сидела, уютно свернувшись «калачиком» в папином кресле и с упоением «поглощала» книжку, которую выносить из дома не разрешалось. Как обычно, с большим удовольствием наслаждаясь чтением, я так глубоко погрузилась в незнакомый и такой захватывающий мир, что не сразу заметила свою необычную гостью. Сначала появилось беспокоящее чувство чужого присутствия. Ощущение было очень странным — как будто в комнате вдруг подул лёгкий прохладный ветерок, и воздух вокруг наполнился прозрачным вибрирующим туманом. Я подняла голову и прямо перед собой увидела очень красивую, молодую светловолосую женщину. Её тело чуть-чуть светилось голубоватым светом, но в остальном она выглядела вполне нормально. Незнакомка смотрела на меня, не отрываясь, и как бы о чём-то умоляла. Вдруг я услышала:
Отрывок из книги Светланы Левашовой «Откровение». Детство
"Самой первой у меня появилась молодая женщина, которая сразу же мне чем-то понравилась. Она была очень грустной, и я почувствовала, что где-то глубоко в её душе «кровоточит» незаживающая рана, которая не даёт ей спокойно уйти. Незнакомка впервые появилась, когда я сидела, уютно свернувшись «калачиком» в папином кресле и с упоением «поглощала» книжку, которую выносить из дома не разрешалось. Как обычно, с большим удовольствием наслаждаясь чтением, я так глубоко погрузилась в незнакомый и такой захватывающий мир, что не сразу заметила свою необычную гостью. Сначала появилось беспокоящее чувство чужого присутствия. Ощущение было очень странным — как будто в комнате вдруг подул лёгкий прохладный ветерок, и воздух вокруг наполнился прозрачным вибрирующим туманом. Я подняла голову и прямо перед собой увидела очень красивую, молодую светловолосую женщину. Её тело чуть-чуть светилось голубоватым светом, но в остальном она выглядела вполне нормально. Незнакомка смотрела на меня, не отрываясь, и как бы о чём-то умоляла. Вдруг я услышала:— Пожалуйста, помоги мне…
И хотя она не открывала рта, я очень чётко слышала слова, просто они звучали чуть-чуть по-другому, звук был мягким и шелестящим. И тут я поняла, что она говорит со мной точно так же, как я уже слышала раньше — голос звучал только в моей голове (что, как я позже узнала, было телепатией).
— Помоги мне, — опять тихо прошелестело.
— Чем я могу вам помочь? — спросила я.
— Ты меня слышишь, ты можешь с ней говорить, — ответила незнакомка.
— С кем я должна говорить?
— С моей малышкой.
Её звали Вероника. И, как оказалось, эта печальная и такая красивая женщина умерла от рака почти год назад, когда ей было всего лишь тридцать лет, и её маленькая шестилетняя дочурка, которая ду-мала, что мама её бросила, не хотела ей этого прощать и всё ещё очень глубоко от этого страдала. Сын Вероники был слишком маленьким, когда она умерла, и не понимал, что его мама уже никогда больше не вернётся… И что на ночь теперь его всегда будут укладывать уже чужие руки, и его любимую колыбельную будет петь ему какой-то чужой человек… Но он был ещё слишком мал и не имел ни малейшего понятия о том, сколько боли может принести такая жестокая потеря. А вот с его шестилетней сестрой дела обстояли совершенно иначе.
Вот почему эта милая женщина не могла успокоиться и просто уйти, пока её маленькая дочь так не по-детски и глубоко страдала…
— Как же я ее найду? — спросила я.
— Я тебя отведу, — прошелестел ответ.
Только тут я вдруг заметила, что, когда она двигалась, её тело легко просачивалось через мебель и другие твёрдые предметы, как будто оно было соткано из плотного тумана… Я спросила, трудно ли ей здесь находиться? Она сказала — да, потому что ей давно пора уходить…
Еще я спросила, страшно ли было умирать. Она сказала, что умирать не страшно, страшнее наблюдать тех, кого оставляешь после себя. Потому что столько ещё хочется им сказать, а изменить, к сожалению, уже ничего нельзя. Мне было очень её жаль — такую милую, но беспомощную и такую несчастную. И очень хотелось ей помочь, только я, к сожалению, не знала, как.
На следующий день я спокойно возвращалась домой от своей подруги, с которой мы обычно вместе занимались игрой на фортепиано (своего у меня в то время ещё не было). Как вдруг, почувствовав какой-то странный внутренний толчок, я ни с того ни с сего свернула в противоположную сторону и пошла по совершенно незнакомой улице. Шла я недолго, пока не остановилась у очень приятного домика, сплошь окружённого цветником.
Там, внутри двора, на маленькой игровой площадке сидела грустная, совершенно крошечная девочка. Она была скорее похожа на миниатюрную куклу, чем на живого ребёнка. Только эта «кукла» почему-то была бесконечно печальной. Сидела она совершенно неподвижно и выглядела ко всему безразличной, как будто в тот момент окружающий мир для неё просто не существовал.
— Её зовут Алина, — прошелестел внутри меня знакомый голос. — Пожалуйста, поговори с ней.
Я подошла к калитке и попробовала открыть. Ощущение было не из приятных — как будто я насильно врывалась в чью-то жизнь, не спрашивая на это разрешения. Но тут я подумала о том, какой же несчастной должна быть бедная Вероника, и решила рискнуть.
Девчушка подняла на меня свои огромные, небесно-голубые глаза, и я увидела, что они наполнены такой глубокой тоской, какой у этого крошечного ребёнка просто ещё никак не должно было быть. Я подошла к ней очень осторожно, боясь спугнуть, но девочка совершенно не собиралась пугаться, только с удивлением на меня смотрела, как будто спрашивая, что мне от неё нужно. Я подсела к ней на край деревянной перегородки и спросила, почему она такая грустная. Она долго не отвечала, а потом, наконец, прошептала сквозь слёзы:
— Меня мама бросила, а я её так люблю… Наверное, я была очень плохой, и теперь она больше не вернётся.
Я растерялась. Да и что я могла ей сказать? Как объяснить? Я чувствовала, что Вероника находится со мной. Её боль буквально скрутила меня в твёрдый жгучий болевой ком и жгла так сильно, что стало тяжело дышать. Мне так хотелось им обеим помочь, что я решила: будь что будет, а не попробовав, не уйду. Я обняла девчушку за её хрупкие плечики и как можно мягче сказала:
— Твоя мама любит тебя больше всего на свете, Алина, и она просила меня тебе передать, что она тебя никогда не бросала.
— Значит, она теперь живёт с тобой? — ощетинилась девчушка.
— Нет. Она живёт там, куда ни я, ни ты не можем пойти. Её земная жизнь здесь с нами кончилась, и она теперь живёт в другом, очень красивом мире, из которого может за тобой наблюдать. Но она видит, как ты страдаешь, и не может отсюда уйти. А здесь она уже находиться дольше тоже не может. Поэтому ей нужна твоя помощь. Ты хотела бы ей помочь?
— А откуда ты всё это знаешь? Почему она разговаривает с тобой?
Я чувствовала, что пока ещё она мне не верит и не хочет признавать во мне друга. И я никак не могла придумать, как же объяснить этой маленькой, нахохлившейся, несчастной девчушке, что существует «другой», далёкий мир, из которого, к сожалению, нет возврата сюда. И что её любимая мама говорит со мной не потому, что у неё есть выбор, а потому, что мне просто «посчастливилось» быть немножечко «другой», чем все остальные.
— Все люди разные, Алинушка, — начала я. — Одни имеют талант к рисованию, другие — к пению, а вот у меня такой особый талант: к разговору с теми, кто ушёл из нашего с тобой мира уже навсегда. И твоя мама говорит со мной совсем не потому, что я ей нравлюсь, а потому, что я её услышала, когда больше никто её услышать не мог. И я очень рада, что хоть в чём-то могу ей помочь. Она тебя очень любит и очень страдает от того, что ей пришлось уйти. Ей очень больно тебя оставлять, но это не её выбор. Ты помнишь, она тяжело и долго болела?
Девочка кивнула.
— Вот эта болезнь и заставила её покинуть вас. А теперь она должна уйти в свой новый мир, в котором будет жить. И для этого она должна быть уверена, что ты знаешь, как она тебя любит.
Девочка грустно на меня посмотрела и тихо спросила:
— Она живёт теперь с ангелами? Папа мне говорил, что она теперь живёт в таком месте, где всё, как на открытках, что мне дарят на Рождество. И там такие красивые крылатые ангелы… Почему она не взяла меня с собой?
— Потому что ты должна прожить свою жизнь здесь, милая. А потом ты тоже пойдёшь в тот же мир, где сейчас твоя мама.
Девочка засияла.
— Значит, там я её увижу? — радостно прошептала она.
— Конечно, Алинушка. Поэтому ты должна быть очень терпеливой девочкой и помочь твоей маме сейчас, если ты её так сильно любишь.
— Что я должна делать? — очень серьёзно спросила малышка.
— Всего лишь думать о ней и помнить её. Потому что она видит тебя. И если ты не будешь грустить, твоя мама наконец-то обретёт покой.
— Она и сейчас видит меня? — спросила девочка, и её губки задрожали.
— Да, милая.
Она на какой-то миг замолчала, как бы собираясь внутри, а потом прошептала:
— Я буду очень хорошей, милая мамочка… Ты иди… Иди, пожалуйста… Я так тебя люблю!
Слёзы большими горошинами катились по её бледным щёчкам, но лицо было очень серьёзным и сосредоточенным. Жизнь впервые наносила ей свой жестокий удар. И казалось, будто эта маленькая, так глубоко раненная девчушка вдруг совершенно по-взрослому что-то для себя осознала и теперь пыталась серьёзно и открыто это принять.
Моё сердце разрывалось от жалости к этим двум несчастным и таким милым существам, но я, к сожалению, ничем больше не могла им помочь. Окружающий их мир был таким невероятно светлым и красивым, но для обеих он уже не мог больше быть их общим миром.
Жизнь порой бывает очень жестокой, и мы никогда не знаем, в чём заключается смысл приготовленной нам боли или потери. Видимо, это правда, что без потерь невозможно осмыслить того, что по праву или по счастливой случайности дарит нам судьба. Только вот, что же могла осмыслить эта несчастная, съёжившаяся, как раненый зверёк, девчушка, когда мир вдруг обрушился на неё всей своей жестокостью и болью самой страшной в жизни потери?
Я еще долго сидела с ними и старалась, как могла, помочь им обеим обрести хоть какой-то душевный покой. Я вспомнила своего дедушку и ту жуткую боль, которую принесла мне его смерть… Как же должно было быть страшно этой хрупкой, ничем не защищённой малышке потерять самое дорогое на свете — свою мать?
Мы никогда не задумываемся о том, что те, которых по той или иной причине отнимает у нас судьба, переживают намного глубже нас последствия своей смерти. Мы чувствуем боль потери и страдаем (иногда даже злясь), что они так безжалостно нас покинули. Но, каково же им, когда их страдание умножается в тысячи раз, видя то, как страдаем от этого мы?! И каким беспомощным должен себя чувствовать человек, не имея возможности ничего больше сказать и ничего изменить?.. Я бы многое тогда отдала, чтобы найти хоть какую-то возможность предупредить об этом людей. Но, к сожалению, у меня такой возможности не было…"
И хотя она не открывала рта, я очень чётко слышала слова, просто они звучали чуть-чуть по-другому, звук был мягким и шелестящим. И тут я поняла, что она говорит со мной точно так же, как я уже слышала раньше — голос звучал только в моей голове (что, как я позже узнала, было телепатией).
— Помоги мне, — опять тихо прошелестело.
— Чем я могу вам помочь? — спросила я.
— Ты меня слышишь, ты можешь с ней говорить, — ответила незнакомка.
— С кем я должна говорить?
— С моей малышкой.
Её звали Вероника. И, как оказалось, эта печальная и такая красивая женщина умерла от рака почти год назад, когда ей было всего лишь тридцать лет, и её маленькая шестилетняя дочурка, которая ду-мала, что мама её бросила, не хотела ей этого прощать и всё ещё очень глубоко от этого страдала. Сын Вероники был слишком маленьким, когда она умерла, и не понимал, что его мама уже никогда больше не вернётся… И что на ночь теперь его всегда будут укладывать уже чужие руки, и его любимую колыбельную будет петь ему какой-то чужой человек… Но он был ещё слишком мал и не имел ни малейшего понятия о том, сколько боли может принести такая жестокая потеря. А вот с его шестилетней сестрой дела обстояли совершенно иначе.
Вот почему эта милая женщина не могла успокоиться и просто уйти, пока её маленькая дочь так не по-детски и глубоко страдала…
— Как же я ее найду? — спросила я.
— Я тебя отведу, — прошелестел ответ.
Только тут я вдруг заметила, что, когда она двигалась, её тело легко просачивалось через мебель и другие твёрдые предметы, как будто оно было соткано из плотного тумана… Я спросила, трудно ли ей здесь находиться? Она сказала — да, потому что ей давно пора уходить…
Еще я спросила, страшно ли было умирать. Она сказала, что умирать не страшно, страшнее наблюдать тех, кого оставляешь после себя. Потому что столько ещё хочется им сказать, а изменить, к сожалению, уже ничего нельзя. Мне было очень её жаль — такую милую, но беспомощную и такую несчастную. И очень хотелось ей помочь, только я, к сожалению, не знала, как.
На следующий день я спокойно возвращалась домой от своей подруги, с которой мы обычно вместе занимались игрой на фортепиано (своего у меня в то время ещё не было). Как вдруг, почувствовав какой-то странный внутренний толчок, я ни с того ни с сего свернула в противоположную сторону и пошла по совершенно незнакомой улице. Шла я недолго, пока не остановилась у очень приятного домика, сплошь окружённого цветником.
Там, внутри двора, на маленькой игровой площадке сидела грустная, совершенно крошечная девочка. Она была скорее похожа на миниатюрную куклу, чем на живого ребёнка. Только эта «кукла» почему-то была бесконечно печальной. Сидела она совершенно неподвижно и выглядела ко всему безразличной, как будто в тот момент окружающий мир для неё просто не существовал.
— Её зовут Алина, — прошелестел внутри меня знакомый голос. — Пожалуйста, поговори с ней.
Я подошла к калитке и попробовала открыть. Ощущение было не из приятных — как будто я насильно врывалась в чью-то жизнь, не спрашивая на это разрешения. Но тут я подумала о том, какой же несчастной должна быть бедная Вероника, и решила рискнуть.
Девчушка подняла на меня свои огромные, небесно-голубые глаза, и я увидела, что они наполнены такой глубокой тоской, какой у этого крошечного ребёнка просто ещё никак не должно было быть. Я подошла к ней очень осторожно, боясь спугнуть, но девочка совершенно не собиралась пугаться, только с удивлением на меня смотрела, как будто спрашивая, что мне от неё нужно. Я подсела к ней на край деревянной перегородки и спросила, почему она такая грустная. Она долго не отвечала, а потом, наконец, прошептала сквозь слёзы:
— Меня мама бросила, а я её так люблю… Наверное, я была очень плохой, и теперь она больше не вернётся.
Я растерялась. Да и что я могла ей сказать? Как объяснить? Я чувствовала, что Вероника находится со мной. Её боль буквально скрутила меня в твёрдый жгучий болевой ком и жгла так сильно, что стало тяжело дышать. Мне так хотелось им обеим помочь, что я решила: будь что будет, а не попробовав, не уйду. Я обняла девчушку за её хрупкие плечики и как можно мягче сказала:
— Твоя мама любит тебя больше всего на свете, Алина, и она просила меня тебе передать, что она тебя никогда не бросала.
— Значит, она теперь живёт с тобой? — ощетинилась девчушка.
— Нет. Она живёт там, куда ни я, ни ты не можем пойти. Её земная жизнь здесь с нами кончилась, и она теперь живёт в другом, очень красивом мире, из которого может за тобой наблюдать. Но она видит, как ты страдаешь, и не может отсюда уйти. А здесь она уже находиться дольше тоже не может. Поэтому ей нужна твоя помощь. Ты хотела бы ей помочь?
— А откуда ты всё это знаешь? Почему она разговаривает с тобой?
Я чувствовала, что пока ещё она мне не верит и не хочет признавать во мне друга. И я никак не могла придумать, как же объяснить этой маленькой, нахохлившейся, несчастной девчушке, что существует «другой», далёкий мир, из которого, к сожалению, нет возврата сюда. И что её любимая мама говорит со мной не потому, что у неё есть выбор, а потому, что мне просто «посчастливилось» быть немножечко «другой», чем все остальные.
— Все люди разные, Алинушка, — начала я. — Одни имеют талант к рисованию, другие — к пению, а вот у меня такой особый талант: к разговору с теми, кто ушёл из нашего с тобой мира уже навсегда. И твоя мама говорит со мной совсем не потому, что я ей нравлюсь, а потому, что я её услышала, когда больше никто её услышать не мог. И я очень рада, что хоть в чём-то могу ей помочь. Она тебя очень любит и очень страдает от того, что ей пришлось уйти. Ей очень больно тебя оставлять, но это не её выбор. Ты помнишь, она тяжело и долго болела?
Девочка кивнула.
— Вот эта болезнь и заставила её покинуть вас. А теперь она должна уйти в свой новый мир, в котором будет жить. И для этого она должна быть уверена, что ты знаешь, как она тебя любит.
Девочка грустно на меня посмотрела и тихо спросила:
— Она живёт теперь с ангелами? Папа мне говорил, что она теперь живёт в таком месте, где всё, как на открытках, что мне дарят на Рождество. И там такие красивые крылатые ангелы… Почему она не взяла меня с собой?
— Потому что ты должна прожить свою жизнь здесь, милая. А потом ты тоже пойдёшь в тот же мир, где сейчас твоя мама.
Девочка засияла.
— Значит, там я её увижу? — радостно прошептала она.
— Конечно, Алинушка. Поэтому ты должна быть очень терпеливой девочкой и помочь твоей маме сейчас, если ты её так сильно любишь.
— Что я должна делать? — очень серьёзно спросила малышка.
— Всего лишь думать о ней и помнить её. Потому что она видит тебя. И если ты не будешь грустить, твоя мама наконец-то обретёт покой.
— Она и сейчас видит меня? — спросила девочка, и её губки задрожали.
— Да, милая.
Она на какой-то миг замолчала, как бы собираясь внутри, а потом прошептала:
— Я буду очень хорошей, милая мамочка… Ты иди… Иди, пожалуйста… Я так тебя люблю!
Слёзы большими горошинами катились по её бледным щёчкам, но лицо было очень серьёзным и сосредоточенным. Жизнь впервые наносила ей свой жестокий удар. И казалось, будто эта маленькая, так глубоко раненная девчушка вдруг совершенно по-взрослому что-то для себя осознала и теперь пыталась серьёзно и открыто это принять.
Моё сердце разрывалось от жалости к этим двум несчастным и таким милым существам, но я, к сожалению, ничем больше не могла им помочь. Окружающий их мир был таким невероятно светлым и красивым, но для обеих он уже не мог больше быть их общим миром.
Жизнь порой бывает очень жестокой, и мы никогда не знаем, в чём заключается смысл приготовленной нам боли или потери. Видимо, это правда, что без потерь невозможно осмыслить того, что по праву или по счастливой случайности дарит нам судьба. Только вот, что же могла осмыслить эта несчастная, съёжившаяся, как раненый зверёк, девчушка, когда мир вдруг обрушился на неё всей своей жестокостью и болью самой страшной в жизни потери?
Я еще долго сидела с ними и старалась, как могла, помочь им обеим обрести хоть какой-то душевный покой. Я вспомнила своего дедушку и ту жуткую боль, которую принесла мне его смерть… Как же должно было быть страшно этой хрупкой, ничем не защищённой малышке потерять самое дорогое на свете — свою мать?
Мы никогда не задумываемся о том, что те, которых по той или иной причине отнимает у нас судьба, переживают намного глубже нас последствия своей смерти. Мы чувствуем боль потери и страдаем (иногда даже злясь), что они так безжалостно нас покинули. Но, каково же им, когда их страдание умножается в тысячи раз, видя то, как страдаем от этого мы?! И каким беспомощным должен себя чувствовать человек, не имея возможности ничего больше сказать и ничего изменить?.. Я бы многое тогда отдала, чтобы найти хоть какую-то возможность предупредить об этом людей. Но, к сожалению, у меня такой возможности не было…"
Последнее редактирование:
