Русь крестьянская

[Ветер]

Именно поэтому я и написал, что ты истории совсем не знаешь

мне бабка рассказывала как жили при царе...
особенно легче было пацанам...
пацану сразу землю давали...
а вот девкам нет...
ибо жена при муже состоять должна...

 

[Чира Бедокур]

сахар стоил 88 коп. за кг...
для колхозника ето большие деньги...
а мед стоил значительно дороже, да и любой заменитель сахара...

ты даже в самогоноварении полный профан....два высших, йопта...

 

[Ветер]

ты даже в самогоноварении полный профан....два высших, йопта...

даже городской житель, имеющий стабильную зарплату, не мог много качественного самогона нагнать...
говорю как городской авторитетный самогонщик времен СССР...
деньги нужны еще на одежду, обувь, еду, проезд и так далее...
свободных денег не было даже в городе...
так у меня аппарат из нержавейки...
твоей деревне до меня далеко...

 

[Ветер]

Самогон в СССР
Сразу вспоминается фильм «Самогонщики», где Трус, Балбес и Бывалый нагнали самогону, а потом оказались в теплых руках советской милиции.Но кино – это кино. А как было на самом деле?


Версии существуют разные. По одной из них, самогоноварение стало процветать уже при Брежневе. Хотя при Леониде Ильиче не было проблемы купить в магазине водки. Стоила она относительно недорого. И не нужно было заморачиваться с самогонным аппаратом.Но многие, кто хорошо помнит СССР, заявляют, что именно при Брежневе самогон стал популярен.Другая версия: самогоноварение стало массовым «хобби» при Михаиле Сергеевиче Горбачеве, который неожиданно для многих решил ввести в стране сухой закон.Как бы там ни было, а советский народ полюбил гнать самогон. Хоть за варение этого напитка могли серьезно наказать. Но наши люди – они такие: боятся, но делают. Этому еще научились в сталинские времена, когда рассказывать политические анекдоты было запрещено. Но их рассказывали. Знали: с кем можно, где можно и так далее.


Самогонные аппараты изготавливали самостоятельно. В продаже такого не было.Часто «по-соседски» делали бесплатно. Исходили из принципа: «всё вокруг колхозное – всё кругом моё». То есть, необходимый металл всегда можно было найти.В магазинах, соответственно, спросом пользовались: дрожжи, сахар. В сельской местности гнали самый «страшный» самогон – бурачный – из сахарной свеклы. Его нужно было пить не дыша. Запах был специфический.


А помните Остапа Бендера. Ведь его Ильф и Петров поместили в советские реалии. И этот персонаж продавал иностранцам какое-то огромное количество рецептов самогона. В том числе и «табуретовку».

 

[Ветер]

Как живут люди в тайге без электричества?​

Когда человек слышит фразу «поселок в тайге без электричества», он обычно представляет хижину, которая стоит в лесу, и человека, который живет там в полном одиночестве. Усть-Анзас ломает этот шаблон, потому что в нем живут люди, у них есть привычная деревенская жизнь, и у них при этом остается то самое чувство, что цивилизация заканчивается где-то далеко за перевалом.
Поселок Усть-Анзас стоит в Горной Шории, в Таштагольском районе Кемеровской области, и он находится там, где река Анзас впадает в Мрас-Су. Место выглядит так, будто природа специально собирала в одной точке все, что умеет Сибирь: вода, темная хвоя, камни, туман по утрам и воздух, который кажется слишком холодным и слишком чистым одновременно.

Как туда вообще попадают люди, если рядом нет трассы​

Жители Усть-Анзаса живут не на острове, но их логистика все равно напоминает островную жизнь. Человек может доехать по гравийной дороге из Шерегеша до За-Мрассу, а дальше он переправляется через Мрас-Су на лодке. Другой человек выбирает водный маршрут по реке в сезон, потому что река в этих местах остается настоящей дорогой. Третий человек прилетает на вертолете, потому что в поселке есть вертолетная площадка, и рейсы Ми-8 из Таштагола, по описаниям, выполняются примерно раз в неделю.
Эта удаленность меняет привычки, потому что в магазине нельзя «сбегать и докупить», когда человек забыл соль или батарейки. Люди планируют закупки заранее, а соседи обычно помогают друг другу так, как в городе помогают редко, потому что тайга не любит одиночек.

Электричество, которого как бы нет, но жизнь все равно идет​

С электричеством в Усть-Анзасе все устроено хитро, потому что поселок не живет в абсолютной темноте. В описаниях поселка говорится, что электричество включают на несколько часов в сутки, а в остальное время люди используют личные генераторы.
Когда человек живет в таком режиме, он перестает воспринимать электричество как фон. Хозяйка дома включает стиральную машинку, когда «пошел свет», а хозяин дома заряжает фонари и аккумуляторы, пока генератор работает, потому что ночь все равно наступит, и дом все равно будет жить дальше.
При этом в туристических описаниях встречается деталь, которая выглядит почти как фантастика на фоне таежной реальности: авторы пишут, что люди начали ставить солнечные батареи во дворах. Я не хочу делать из этого сказку, но я понимаю, почему такая вещь появляется именно там: солнце дает маленькую независимость, а маленькая независимость в тайге дает спокойствие

Связь, которая не мешает жить и не съедает голову​

Мобильной связи в Усть-Анзасе нет, и это звучит страшнее, чем ощущается на месте, потому что мозг быстро перестает дергаться. В поселке есть спутниковый таксофон, и он становится тем самым мостиком, который дает связь с «большой землей», когда связь действительно нужна. Я часто думаю, что отсутствие мобильной связи убирает из жизни лишний шум, но оно не убирает близость людей. Человек там общается с соседями не потому, что он пытается быть социальным, а потому что ему так удобнее жить, и потому что он так привык.

Чем люди зарабатывают и чем они кормят семьи​

Жители Усть-Анзаса живут не за счет одной «экзотики для туристов», хотя туризм там тоже появился. В описаниях экономики поселка говорится, что люди занимаются животноводством и коневодством, а также рыбалкой и сбором ягод, грибов и орехов. Это выглядит как набор слов из учебника, но это превращается в очень конкретный день, когда человек с утра проверяет хозяйство, потом идет к реке, потом возвращается домой и делает заготовки, потому что зима всегда приходит вовремя.
Туризм там тоже существует, но он больше похож на гостевую историю, чем на индустрию. В источниках упоминается гостевой дом при музее, и это ощущается логично, потому что люди туда едут не за сервисом, а за ощущением настоящего места.

Что держит поселок, кроме быта​

Усть-Анзас стоит на территории Шорского национального парка, и сама земля там является частью охраняемой территории. Когда человек живет рядом с национальным парком, он начинает иначе смотреть на лес, потому что лес становится не ресурсом, а средой, которая кормит и защищает, но которая может и наказать за легкомыслие.
В поселке есть музей под открытым небом «Тазгол», и музей рассказывает о жизни и быте шорцев. Эта часть кажется особенно важной, потому что Усть-Анзас выглядит не как точка на карте, а как продолжение большой истории, которая там идет веками.

Как выглядит обычный вечер, когда «выключают свет»​

Когда наступает вечер, дом в тайге не выключается вместе с лампочкой. Человек топит печь, он ставит чайник, он разговаривает с семьей, он чинит снасти или инструменты, и он готовит завтрашний день. Сосед может зайти на минуту и задержаться на час, потому что разговор в таком месте оказывается важнее расписания.
Городской человек обычно ищет в таких поселках героизм, но жители чаще ищут нормальность. Они строят жизнь так, чтобы она работала каждый день, и они привыкли к тому, что тишина не давит, когда человек умеет жить внутри нее.
А вы бы смогли жить в месте, где электричество появляется по расписанию, а тайга остается главным соседом?

 

[Ветер]

Почему в деревнях сохнут пруды и исчезают родники: заехал поинтересоваться к старожилам куда же ушла вся вода?​

Угадаете, какое самое важное слово в деревне из 4 букв? Нет, это не «хлеб» и даже не то, что вы подумали, глядя на пустую бутылку. Это — Вода.
Вода — это кровь деревни. Без неё огород — это просто гербарий под открытым небом, а баня — бессмысленное строение для хранения старых лыж. Мы привыкли, что вода — это нечто вечное. Ну, течёт же из крана? Ну, булькает же в роднике за околицей? Казалось, что подземные озёра — это бездонные бочки, которые дедушка Мороз каждую зиму наполняет заново.
Но вот незадача: в последние годы «кровь» у деревни начала сворачиваться. Там, где раньше били ключи, от которых зубы сводило, теперь лишь влажный песок и ржавые консервные банки. Пруды, где еще десять лет назад караси устраивали дискотеки, превращаются в печальные лужи, затянутые ряской.

Великий «сушняк» вселенского масштаба​

Любовь нашего человека к автономности не знает границ. Это в городе мы зависим от ЖЭКа, а в деревне каждый сам себе водоканал. Помните, как было раньше? Один колодец на три дома, общая очередь, скрип ворота и ведро студёной воды. Романтика!
Но прогресс не стоит на месте. На смену «журавлям» пришли бурильные установки. Сегодня заказать скважину — проще, чем пиццу. Приехали суровые парни, проткнули землю на 30–50 метров, воткнули насос — и вуаля! У тебя в доме «цивилизация», унитаз со сливом и душ как в лучших домах Парижа.
И всё бы ничего, если бы не арифметика. В одном садовом товариществе или деревне на 200 дворов теперь красуется 200 скважин. И все они, как жадные соломинки в одном стакане коктейля, тянут воду из одного и того же горизонта.
Знаете, что говорит статистика? Только за последние 20 лет количество частных скважин в России выросло в геометрической прогрессии. Мы буквально превратили землю в дуршлаг. Если раньше подземные воды находились под естественным давлением (артезианские самоизливы — слышали про такое?), то теперь мы это давление «спустили», как воздух из проколотого колеса.

Как мы «выпили» подземные озёра​

Представьте себе огромную губку, пропитанную водой и зажатую между пластами глины. Это и есть наш водоносный слой. Когда мы втыкаем в неё одну иголку — губка держится. Когда мы втыкаем тысячу «соломинок» и включаем мощные насосы, которые качают воду не по нужде, а чтобы «газончик полить в три часа дня», давление падает.
Вода уходит глубже. Родники, которые питались верхними слоями, просто «отключаются». Им больше не хватает сил пробиться на поверхность.
А следом за родниками умирают пруды. Пруд в деревне — это ведь не просто яма с водой. Это сложная экосистема, которая подпитывается донными ключами. Нет ключей — нет притока. Остаётся только дождевая вода, которая летом испаряется быстрее, чем вы успеваете сказать «где мой карась?». В итоге мы получаем заиливание, вонь и лягушек, которые грустно смотрят на отступающий берег.

Поход за правдой к дяде Валере​

Мы решили не ограничиваться теорией и заехали в старое село, где когда-то был знаменитый на весь район «Святой источник». Встретили местного старожила — дядю Валеру. Он сидел на лавочке у пустого колодца и задумчиво курил.
— Дядь Валер, а где вода-то? Раньше ж тут очередь из машин стояла за водой!
Валера сплюнул, прищурился на свежую скважину соседа-дачника и выдал базу:
— Где-где... В бассейнах она! Вон, глянь через забор. У каждого второго — «синее море» на пять кубов налито. А то, что у меня в колодце на десятом кольце сухо — так то «природа виновата», говорят. Бурильщики эти, ироды, за лето тридцать дырок в нашей округе насверлили. Теперь земля как сыр швейцарский. Вода испугалась и ушла к китайцам, видать.
И смех, и грех. Валера прав: мы столкнулись с «трагедией общин». Когда ресурс общий, каждый старается урвать кусок побольше, пока не кончилось. В итоге кончается у всех. Бесконтрольное бурение на «первый песок» или даже на известняк приводит к тому, что горизонты истощаются, а иногда и смешиваются с верховодкой — той самой жижей, где плавают удобрения с полей и содержимое соседского септика.

Глобальный взгляд на деревенскую лужу​

Это не просто проблема одной деревни. Это глобальный гидрологический сдвиг. Мы выкачиваем ископаемую воду, которая копилась там столетиями, и выливаем её на грядки за один сезон. Подземные резервуары пустеют, почва проседает, а пруды превращаются в болота.
Раньше родник был символом чистоты и вечности. Сегодня родник в деревне — это редкая удача. Если у вас он еще бьёт — берегите его как зеницу ока и не давайте соседу ставить рядом автомойку.
Хорошо это или плохо? Это реальность. Мы платим за комфорт ресурсами, которые не восполняются так быстро, как нам хочется. Мы научились качать, но не научились отдавать.
Мир меняется. Раньше деревня пахла мятой и ключевой водой, теперь — бензином от насоса и пылью от пересохшего пруда. Мы сами «выпили» свои озёра, даже не заметив, как в погоне за личным краном в ванной потеряли общую реку.
О чём стоит задуматься уже сегодня? О том, что завтра «нажать на кнопку и полить» может просто не сработать. Не потому что электричество отключили, а потому что внизу — пустота.

 

[Ветер]

Типовой дом колхозника 1944 года: что придумал Сталин для советских крестьян​

В 1944 году, когда советские войска освобождали разрушенные деревни, в московских кабинетах уже вовсю прорабатывали другие вопросы. Было понятно, что дело движется к победе, а значит надо думать, как жить будем в мирное время.

Велась разработка плана типового деревенского дома, чтобы регламентировать в каких домах будут жить колхозники после войны.

Появился документ с названием «Пояснительная записка к типовому проекту жилого дома колхозника».

Почему вообще понадобился проект​

К 1944 году в Белоруссии и западных областях России не осталось деревень — только пепелища. Немцы, отступая, жгли всё. Люди, выходившие из лесов или возвращавшиеся из эвакуации, зимовали в землянках, банях, погребах. Некоторые семьи ютились в уцелевших сараях.
Государству нужна была программа восстановления. Причём не просто «быстро построить что-нибудь» — нет, советская власть мыслила масштабнее. Проект 1944 года задумывался как универсальный стандарт, который должен был одновременно решить жилищный кризис и показать всему миру: советское крестьянство живёт культурно, зажиточно и ни в чём не уступает горожанам.
Архитекторы взялись за чертежи.

Пятистенок с советским паспортом​

Проектировщики не стали изобретать авангардные формы в духе конструктивизма. Никаких стеклянных фасадов, никаких плоских крыш. Они взяли классический русский «пятистенок» — прямоугольный бревенчатый сруб, разделённый пятой капитальной стеной на две неравные части — и аккуратно перевели его в советский формат.
Снаружи дом выглядел почти как обычная изба. Двускатная крыша, бревенчатые стены, привычные пропорции. Это было сделано намеренно: людям, только что пережившим оккупацию и потерю близких, требовался образ стабильности, а не экспериментальная архитектура.
Но детали выдавали эпоху. Стандартизированная резьба на наличниках и причелинах — обязательная, по регламенту. Увеличенные оконные проёмы по ГОСТу. И непременный палисадник перед фасадом.
Палисадник — отдельная история. В традиционной русской деревне избы стояли прямо на красной линии, окнами на дорогу. Сталинский регламент требовал отступить и разбить перед домом полосу с декоративными кустарниками и цветами.
Никакой картошки — только красота. Это был не просто архитектурный приём, а воспитательная мера: наличие ухоженного цветника перед домом должно было прививать крестьянину «эстетический порядок». Заодно служило пожарным разрывом и защитой от дорожной пыли. Три задачи в одном сразу решались.

26 квадратных метров на десятерых​

Полезная жилая площадь «сталинской избы» составляла 26,25 кв. метров. Один большой отапливаемый зал. С учетом больших семей в среднем планировалось: от 2,6 до 3,2 квадратных метра на человека.
По нынешним санитарным нормам это катастрофа. По меркам 1944 года — улучшение, потому что альтернативой была землянка. Страна то разрушена после кровопролитной войны с врагом.
Но у такой планировки была своя логика, и логика эта — физическая. Одно большое пространство вокруг массивной русской печи прогреть несравнимо легче, чем несколько изолированных комнат. Дрова в послевоенной деревне — это не просто топливо, это результат тяжелейшего ручного труда: надо пилить, колоть, таскать. Каждый лишний куб тепла — часы чьей-то жизни. Общая комната решала эту задачу куда эффективнее.
Заброшенный советский зерновой элеватор
Внутри пространство зонировалось без единой перегородки — мебелью, занавесками, самой печью. «Красный угол» со столом, полати для детей под потолком, кровати для взрослых. Всё это работало как слаженный механизм выживания.

Корова внутри, туалет тоже​

Принципиальная новинка проекта — включение хозяйственных помещений в единый строительный объём с домом.
До революции в бедных хозяйствах новорождённых телят в сильные морозы держали прямо в избе. Иначе падёж. Проект 1944 года покончил с этой практикой архитектурно: специальный хозблок для коровы и птицы примыкал к жилому срубу через систему сеней. Колхозница могла подоить корову ночью, в метель, не выходя на улицу. Для крестьянского выживания это было принципиально.
Но настоящей революцией стал туалет внутри периметра дома. Люфт-клозет — холодный туалет с системой естественной вытяжки — располагался в сенях.
Никакой будки на краю участка в тридцатиградусный мороз. Это был серьезный уровень комфорта.
Под жилой частью предусматривалось капитальное подполье — непромерзающий погреб для картошки, корнеплодов, солений и семенного фонда. Стратегический продовольственный резерв до следующего урожая.

Инженерия из подручных средств​

Проект разрабатывался в условиях, когда весь цемент, кирпич и металл страны шёл на фронт и восстановление промышленности. Строить полагалось из того, что есть под ногами, — из леса.
Фундамент: толстые комлевые брёвна, вкопанные на 125 сантиметров вглубь. Именно 125 — не случайная цифра: это ниже нормативной глубины промерзания грунта в средней полосе. Иначе может перекосить сруб и заклинить печь. Нижнюю часть столбов обжигали на костре до угля или просмаливали — простейший, но эффективный способ защитить дерево от гниения.
Стены жилой части — калиброванный кругляк ровно 22 сантиметра в диаметре. Для сеней и хозблока допускалось 18 сантиметров — экономия леса. Швы конопатились мхом или паклей, потом обмазывались глиной. Глина решала сразу три задачи: убирала продувание, защищала древесину от влаги и создавала противопожарный барьер. Сруб в деревне — это всегда риск пожара, и глиняная шуба заметно снижала скорость распространения огня от соседнего строения.
Крыша — двускатная, из тонких жердей. Покрытие: тёс или асбестоцементный шифер.
Смета: дом стоил 609 рублей 93 копейки. Деньги по тем временам не запредельные, вполне адекватные.

Чертёж есть. Деревни нет​

Типовой проект расходился по стране тысячами экземпляров. Сегодня их можно найти в областных архивах — например, в фондах Псковского государственного архива.
С реализацией получилось хуже.
Полноценные «сталинские избы» по всем правилам возводились точечно — для председателей колхозов, парторгов, агрономов и передовиков производства. А также в тех редких колхозах-миллионерах, которых не затронула оккупация и которые имели доступ к государственным лесопилкам.
Рядовое крестьянство строило из того, что было: из обгорелых брёвен, горбыля, хвороста, глины. Дома площадью 10–15 квадратных метров вместо положенных 26. Соломенные крыши вместо шифера. Отдельная будка на краю огорода вместо люфт-клозета. Страшный голод 1946–1947 годов окончательно похоронил надежды на массовое строительство по проекту — людям было не до 62 кубометров леса, когда не хватало еды.
Местное начальство негласно закрывало глаза на все отступления от норм. Угроза вымерзания населения была убедительнее угрозы штрафа за хаотичный самострой.

Сталин против Хрущёва: два взгляда на деревню​

Проект 1944 года — последний государственный акт, который официально признавал и защищал традиционный крестьянский уклад: индивидуальная изба, своя корова, свой погреб, свой огород.
Сталин понимал: чтобы колхозники не вымерли, им нужна автономия. Двор, скотина, подполье с картошкой — страховка, которую государство не могло обеспечить само.
Хрущёв решил иначе. В конце 1950-х объявили курс на «стирание различий между городом и деревней».
«Неперспективные деревни» ликвидировали. Крестьян переселяли в двух- и пятиэтажные панельные дома без хозяйственных построек.
Личных коров давили налогами и административными мерами. Новая доктрина: крестьянин должен стать чистым наёмным рабочим, покупать еду в сельском магазине, а не выращивать её на заднем дворе.
Результат оказался предсказуемым. Без возможности вести личное хозяйство производство мяса и молока в частном секторе рухнуло. А панельный дом в деревне всё равно уступал городской квартире по всем параметрам — но лишал человека главного компенсаторного преимущества сельской жизни: земли и двора. Молодёжь потянулась в города. Деревня начала умирать.
На этом фоне скромный проект 1944 года выглядит, пожалуй, мудро. Он не пытался сделать из крестьянина городского пролетария. Он пытался дать ему инструменты выживания в том укладе, который существовал веками, — просто чуть более культурно и по ГОСТу.